Виталий Витальевич Тихонов Первая мировая война и общественные настр

 

Научно-историческое сообщество является, безусловно, частью того социума, в котором оно сформировалось, а также времени, в котором оно работает. В то же время особенностью мышления историков является то, что они способны рассматривать проходящие события, процессы и явления в историческом контексте, выявлять их закономерный характер. В этом смысле, историк как бы держит руку на пульсе эпохи. Наглядно это проявляется в периоды крупных исторических событий, таких, как Первая мировая война. Первая мировая война и последовавшие за ней революционные события стали во многом тем рубежом, который разделил жизнь и творчество профессиональных историков на два периода.

В академической среде российских историков, впрочем, как и в других кругах интеллигенции, виновником начала боевых действий однозначно рассматривалась Германия. Многие из представителей сообщества профессиональных историков осознавали значение войны. Она расценивалась как эпохальное столкновение народов, которое предопределит будущее Европы. Подавляющее большинство из них встретило начавшуюся войну патриотическим подъемом. После начала войны многие историки подписались под знаменитым «Ответом германским ученым», где осудили немецкую агрессию, представив страны Антанты в качестве благородной жертвы. Под этим документом мы находим подписи многих маститых историков: Р. Ю. Виппера, Э. Д. Гримма, С. А. Жебелева, Ф. Ф. Зелинского, Л. П. Карсавина, Н. Я. Марра, М. М. Богословского, С. Ф. Платонова, М. И. Ростовцева, А. Н. Савина, Б. А. Тураева и др. Подписать манифест отказался Н. И. Кареев, что требовало немало мужества, поскольку он шел наперекор общественному мнению [5, 296-335]. Следующим «патриотическим» шагом стала кампания за исключение немецких и австрийских ученых из почетных членов Императорской Академии наук. Впрочем, многие члены академии, например историк А. С. Лаппо-Данилевский, выступили против этого шага [10, 204].

Некоторые молодые петербургские историки также не поддались шовинистическому угару. Так, Б. А. Романов и С. Н. Чернов видели в наступающей войне в первую очередь предпосылку изменения общественно-политического строя в Российской империи. С одной стороны, они как патриоты, боялись поражений русской армии, но с другой – понимали, что только неудачи на фронтах заставят царское правительство идти на компромисс с обществом. Так, С. Н. Чернов вспоминал: «Никто из нас этих неудач не хотел, никто не рассчитывал на них строить выход из политического тупика, но чувствовалось ясно, что власть не в силах отклонить общественную помощь и что факт принятия этой помощи приведет к налаживанию новых отношений с теми кругами, которые ее дают, а через то к ослаблению правительственного гнета вообще» [7, 39].

Подобная позиция основывалась также и на традиционных симпатиях русской интеллигенции к западно-демократическим странам, ставшим союзниками Российской империи. Историки рассчитывали, что союз с демократиями в будущем будет способствовать политической демократизации российского социально-политического режима. Исключением, пожалуй, был только М. Н. Покровский, занимавший маргинальное положение в научном сообществе. Он считал, что главным виновником развязывания войны является русский империализм и страны Антанты [9].

Такие настроения заставляли историков активнее участвовать в общественной жизни. Многие историки читали лекции и публиковали статьи, призванные поддержать патриотический подъем. Например, М. М. Ковалевский, Н. И. Кареев и Е. В. Тарле приняли участие в сборнике с говорящим названием «Россия и ее союзники в борьбе за цивилизацию». Московский историк Б. И. Сыромятников, читавший лекции в Московском обществе народных университетов, включил в свою программу такие темы, как «Для чего нужно продолжать войну?» и «Немецкая культура и немецкое варварство» [14, 3].

Не менее показательны лекции известного русского историка французского происхождения (что только усиливало антигерманскую ориентацию) Ю. В. Готье по истории славян. В своем курсе лекций ученый уже тогда указывал на то, что война станет рубежом в мировой истории. Он мыслил войну как продолжение исторической борьбы славянских и немецких народов [3, 10]. Германофобия была характерна и для его курса по истории России XIXв. Лектор большое внимание уделил истории внешней политики в рассматриваемый период, не без оснований считая, что это позволит понять истоки Первой мировой войны [11, 1]. Переходя к изложению основных событий, историк исходил из тезиса, что к концу правления Николая IРоссийская империя оказалась в тупике, «из которого она могла выйти только ценою больших жертв и крупных внутренних перемен»[11, 1 об]. По словам Готье, кризис был вызван сменой ориентации национальной элиты в начале века. Если предыдущие правители (последним из которых автор признал Екатерину II) ориентировались на «старую московскую аристократию», которая могла вести Россию по «пути прогресса», то после смерти Екатерины «русская аристократия… приобретает ясно выраженный немецкий оттенок… Ее консерватизм становится похожим на узкий, грубый консерватизм немецких князьков и государей XVIIIв… Во внутренней русской жизни приобретают силу и влияние немцы… Во внешней политике Россия сходит с почвы политики национальной» [11, 2]. В этом пассаже очевидно можно проследить антигерманские взгляды ученого.

Отдали дань «пропаганде наукой» и такие известные ученые как М. К. Любавский и Е. В. Тарле. М. К. Любавский, тогда еще и ректор Московского университета, предпочитал «косвенную пропаганду». Он активно публиковал статьи, освещавшие героические станицы русской истории, нарочито придавая им публицистическую форму [11, 371]. Е. В. Тарле выпустил несколько статей, в которых прослеживал складывание воюющих блоков. Все они были пронизаны антантофильскими настроениями. В то же время историк изображал войну как борьбу политических и экономических интересов, избегая излишней идеализации стран Антанты [6, 21].

Из Англии печатным словом помогал родине знаменитый специалист по средневековой истории П. Г. Виноградов. Он забыл обиды, незаслуженно нанесенные ему царским правительством, и старался всеми силами создать позитивной образ России среди англичан. Большую роль сыграл историк в организации помощи русским военнопленным [1, 357].

Справедливости ради надо отметить, что историки леворадикальной направленности, в частности М. Н. Покровский, будущий член правительства большевиков, занимали последовательную интернационалистическую позицию. М. Н. Покровский был среди тех, кто считал, что военный пыл должен быть направлен против буржуазии [12, 449]. Более того, он открыто осуждал тех историков и правоведов, которые подписали антигерманское воззвание, и называл их лейб-гвардией Романовых [9, 30-33].

Впрочем, от эйфории первых месяцев в научно-исторической среде происходит постепенный отход в сторону разочарования в некомпетентных действиях правительства и командования.

Многие работали в различных общественных организациях, стремясь помочь стране пережить войну. Так, С. В. Бахрушин и С. Б. Веселовский активно участвовали в работе Отдела Всероссийского Земского и Городского Союзов по устройству беженцев. Они воочию видели тот хаос, которым было пронизано управление. В дневнике С. Б. Веселовского отчетливо показана неэффективность правительственных действий и пассивность общественных организаций, погрязших в бессмысленных дебатах [2]. Все большей популярностью начала пользоваться идея «Ответственного правительства». Например, с требованием «Ответственного правительства» в своих публичных лекциях выступал Б. И. Сыромятников [14, 2].

В этой связи некоторые историки, опять-таки основываясь на опыте изучения прошлого, предрекали скорый крах империи. С. Б. Веселовский, указывая на дезорганизацию управления, предсказывал падение режима еще в 1916 г. Также незадолго до свержения царской власти Веселовский утверждал в письме С. Ф. Платонову, что паралич аппарата власти может привести к скорому перевороту [8, 188]. К сожалению, данный прогноз полностью сбылся. Российское государство он назвал «историческим недоразумением», утверждая, что еще в 1905 г. предвидел ее скорое падение [2, 90]. Причиной деградации нации он считал слабость национального самосознания, что ярко проявилось в разложении армии.

После падения царского режима тема мировой войны под напором революционных событий отошла на второй план, но все же продолжала занимать существенное место. Более того, ее осмысление приобрело историософский оттенок. Так, в середине 1917 г. размышляя над причинами падения российской государственности, С. Б. Веселовский считал шедшую мировую войну титанической борьбой народов, в которой русский народ оказался проигравшим, поскольку не был готов к такой борьбе из-за своего бескультурья и слабого развития национального самосознания. Временное правительство, с его точки зрения, не было способно организовать военную машину. Особенно такие выводы становились актуальными во время германского наступления по русской территории в 1918 г. Схожие мысли выражал и Ю. В. Готье, писавший, что «состязания с Европой» русский народ не в силах выдержать [4, 122].

Углубляясь в предпосылки случившейся катастрофы, С. Б. Веселовский указывал в первую очередь на фундаментальные причины. Он писал: «Одной из главных причин, почему Россия оказалась колоссом на глиняных ногах… мне кажется то, что мы во время величайшего столкновения народов оказались в положении народа еще не нашедшего своей территории. То есть: мы расползлись по огромной территории, не встречая до недавнего времени на своем пути сильных соседей-врагов, растаскивали, а не накопляли хозяйственные и духовные свои богатства, и истощили основное ядро государства – великорусскую ветвь славян – на поддержание колосса на глиняных ногах» [2, 96]. В этой мысли, очевидно, прослеживаются популярные в начале XXв. идеи о влиянии плотности населения на динамику развития общества. Считалось, что чем плотнее население, тем динамичнее протекают процессы его эволюции. Надо сказать, что концепция недостаточной освоенности территории российского государства пользовалась практически всеобщим признанием.

Мрачно представлялось С. Б. Веселовскому и будущее России. С его точки зрения, она окончательно утеряет роль великой державы. «Из войны она выйдет разоренной, истощенной, урезанной и опозоренной» [2, 91], - считал он. Ю. В. Готье первоначально главной причиной революции в России видел разложение правящего режима [4, 13].

Уже в июле 1917 г. так же как и С. Б. Веселовский, Ю. В. Готье смотрел на будущее России крайне мрачно: «Будущего России нет; мы без настоящего и без будущего» [4, 13]. От общих рассуждений о судьбах России историк быстро перешел к осмыслению причин катастрофы через анализ менталитета русского народа, являвшегося цементирующей основой рухнувшей империи. «Русский народ – народ пораженец; оттого и возможно такое чудовищное явление, как наличность среди чисто русских людей – людей, страстно желающих конечного поражения России», - в порыве отчаяния писал он [4, 16]. Характерной чертой Ю. В. Готье считал отсутствие чувства патриотизма у русских: «Необычайно уродливое явление – отсутствие русского вообще и в частности великорусского патриотизма. В так называемой Российской державе есть патриотизмы какие угодно – армянский, грузинский, татарский, украинский, белорусский – имя им легион, - нет только общерусского, да еще великороссы лишены оного. Как будто великороссы, создавшие в свое время погибающую теперь Россию, совершенно выдохлись, или же понятие общерусского и великорусского настолько отожествилось с режимом политическим, который существовал до последнего времени в России, что и ненависть к этому режиму перенесена была на все общерусское и вызывала эту атрофию общерусского патриотизма. Частный, областной патриотизм, культивируемый в бывшей России, есть один из самых дурных видов партикуляризма; он погубил много славянских государств, погубит и наше» [4, 19]. Отсутствию чувства родины и ответственности за нее Ю. В. Готье отводил ключевую роль в сложившейся ситуации: «В самом деле, кто был патриотами на Руси – часть мечтательных помещиков, да еще метисы, вроде меня и очень многих мне подобных» [4, 125]. Он считал, что отсутствие «национального самосознания и здорового инстинкта самосохранения» привели русских к гибели. С его точки зрения, русский народ сам вырыл себе могилу. Хорошее знание славянской истории, позволило проводить историку аналогии, конечно же, поверхностные, но от того не менее показательные и злободневные.

В причинах развала государства историк находил и конкретно-исторические предпосылки: «Главные причины гибели России: I) Внутренняя политика Голштинской династии (эгоизм, деспотизм, жестокость и недальновидность); II) Неудовлетворительность реформ Александра II: вызванное к жизни крестьянское сословие не получило достаточно прав; правительство не умело поладить с новыми внесословными общественно-политическими деятелями; III) Непрактичность, тупость, ограниченность идеологий и практических стремлений революционеров от 1860 до 1917 г.; IV) Недостаток честности, казнокрадство, не позволившее создать органов обороны; V) Темнота, явившаяся последствием продолжавшейся той же внутренней политики при Александре IIIи Николае II; III, IVи V создали измену, так ярко расцветшую в 1914-1917 гг.; VI) Пангерманизм; VII) Ошибки революции – следствие I-V» [4, 22]. В этом пространном отрывке отчетливо проявилось общественно-политические мировоззрения историка. Очевидно, что Ю. В. Готье стоял на позициях умеренного либерализма, не принимая радикальных настроений революционных деятелей. При всем своем либерализме (проявившемся в обвинениях в адрес Александра IIIи Николая II в нежелании и неумении сотрудничать с обществом), не менее очевидна и его государственническая позиция, неприятие анархии и международного ослаблении страны. Еще одно обвинение – пангерманизму, может расцениваться и как настроение части российского общества, и как наследие французского происхождение Ю. В. Готье. Не случайно последовательный антигерманизм – одна из черт его записок.

На фоне рассуждений С. Б. Веселовского и Ю. В. Готье более оптимистичным выглядит Е. В. Тарле. После Февральской революции его антантофильские симпатии еще более усилились. Он считал, что Россия должна до последнего выполнить свой долг перед своими союзниками и оказаться в стане победителей. В случае же выигрыша Германии, с его точки зрения, произойдет непоправимое, и Россия может превратиться в немецкую полуколонию [6, 22-23].

Октябрьская революция в академической среде была встречена враждебно. Подавляющее большинство считало, что большевики не только приведут к окончательному поражению в войне, но и уничтожат российскую государственность. Даже более или менее оптимистичный Е. В. Тарле писал в конце 1917 г. «Что случилось – то случилось: эта война нами проиграна. Но будем же иметь в виду, что нам придется уже в недалеком, может быть, будущем встретиться с вымогательствами… с покушениями на нашу экономическую независимость. Стране, которая захочет долго оставаться с такою организациею и такой армией, с такими финансами и такой хозяйственной политикой… подобной стране не позволят удерживать для себя свои природные богатства… Нам нужен покой, нам нужен долгий нейтралитет. Но ни то, ни другое… с неба не падает… И мы, и вся Европа стоим не пред лучезарной весной, а пред полярной ночью» [6, 21]. К сожалению, его прогноз сбылся.

Последним этапом участия России в мировой войне стала германская оккупация западных губерний. В центральной России к тому времени уже хозяйничали большевики, вызывавшие резкое неприятие у большинства представителей академических кругов. Перед выбором – немцы или большевики, многие предпочитали немцев, исходя из принципа наименьшего зла. Впрочем, известие о капитуляции Германии перед Антантой было встречено сдержанно.

Таким образом, историки, как профессиональная группа внутри российской интеллектуальной элиты, отразили основные тенденции эволюции общественных настроений во время Первой мировой войны. Историческое сообщество нельзя рассматривать как монолит, поскольку оценки войны во многом зависели от политических пристрастий и мировоззрения историков. В то же время в подавляющем большинстве они заняли патриотическую позицию, всячески желая победы России и стран Антанты. Изменения общественных настроений данного профессионального сообщества зависело в первую очередь не от идеологических установок и пропаганды, а от конкретных событий (побед, поражений, бытовых условий и т. д.). Война разрушила привычный уклад жизни, опровергнув дававшиеся ими ранее прогнозы развития мира и России.

Библиография

    Антощенко А. В. Павел Гаврилович Виноградов // Историки России. Биографии. – М: РОССПЭН, 2001. Веселовский С. Б. Дневники 1915-1923, 1944 годов // Вопросы истории, 2000. - № 2, 6. Готье Ю. В. История южных славян. Литографированный курс лекций. М. 1916. Готье Ю. В. Мои заметки. М: Терра, 1997. Дмитриев А. Мобилизация интеллекта: Первая мировая война и международное научное сообщество // Интеллигенция в истории: Образованный человек в социальных представлениях и действительности. М: ИВИ РАН, 2001. Каганович Б. С. Е. В. Тарле и петербургская школа. СПб: Дмитрий Буланин, 1995. Панеях В. М. Творчество и судьба историка: Борис Александрович Романов. СПб: Дмитрий Буланин, 2000. С. 39. Переписка С. Б. Веселовского с историками. М: Археографический центр, 1998. С. 188. Покровский М. Н. Империалистическая война. 1915-1930. 3-е изд. М: УРСС, 2009. Ростовцев Е. А. А. С. Лаппо-Данилевский и петербургская историческая школа. Рязань, 2004. С. 204. Сидоров А. В. Старостин Е. В. Матвей Кузьмич Любавский // Историки России. Биографии. М: РОССПЭН, 2001. Чернобаев А. А. Михаил Николаевич Покровский // Историки России. Биографии. М: РОССПЭН, 2001. Архив Российской академии наук. Ф. 491 (Ю. В. Готье). Оп. 1. Ед. хр. 6. Научно-исследовательский Отдел рукописей Российской государственной библиотеки. Ф. 366 (Б. И. Сыромятникова). К. 30. Ед. хр. 11.
 



  • На главную